Найти анкету знакомств глазунова юля чимкент

Зоя Журавлева. Роман с героем конгруэнтно роман с собой

Лучше заповедника, так они поняли, им места не найти — для .. на полотно Ильи Глазунова, натянутое вдоль борта), будущая сайровая погибель — ловушка. А старая лаборантка — Юлия Филипповна, которой весь сектор .. какой-нибудь Воронеж или Чимкент. Мелькание дошло приблизительно до. Попова Юлия Михайловна. Кандидат экономических наук, доцент Поэтому в наше время очень важно найти способы гармонического Чимкент. года в анкете внутреннего мониторинга, значения Богоявленская, Н. М. Азарова, О. И. Глазунова, К. Джорджтаун, А. Я. Весьма обстоятельный портрет Молотова мы можем найти в мемуарах у . Если Молотову приходилось заполнять анкету и, в частности, отвечать в ней о набитую людьми квартиру пришла вечером того же дня Юля Каганович, .. решением вдруг запретил продавать в городе Чимкенте шашлык после.

Эта работа была написана в гг. Философия истории Кроче является частью его учения о духе, в котором итальянский мыслитель, с одной стороны, продолжает традицию классического европейской идеализма, а с другой стороны, закладывает основания принципиально нового неклассического типа философствования.

Именно в области философии истории разрыв Кроче с классической европейской метафизи- 1 Филатов В. Самара, С Кроче Б. Теория и история историографии. Кроче обращает внимание на связь между идеей всеобщей истории и метафизическим типом философской рефлексии, в рамках которого под философией понимается замкнутая, конечная система мысли. Вот почему мы знаем и соответственно имеем всегда ту историю, которую нам важно знать именно в этот момент 1.

История это живая связь прошлого и настоящего. Хроника, в отличие от истории, оторвана от актуальной жизни духа. Впрочем, этот разрыв никогда не бывает полным и окончательным: Кроче показывает, что всякой теории всемирной истории присущ поэтический и мифологический характер.

В поэзии же нет фактов, а есть слова, нет реальности, а есть образы. В основе новоевропейских теорий всемирной истории лежат мифы о Прогрессе, Экономике, Свободе, Науке и. Мифологический характер теорий всемирной истории проистекает из невозможности заполнить бездну, разделяющую предысторию и историю в собственном смыслерационально объяснить переход от предыстории к истории.

Все попытки объяснений такого рода Кроче квалифицирует как 1 Там. С Подробнее об этом см.: Историософия гегелевского типа, согласно Кроче, ставила перед собой заведомо невыполнимую задачу дать картину всей истории. Всякая история есть история чего-то, истории как таковой Истории с большой буквы быть не.

В контексте европейской метафизики нового времени Кроче выделяет два типа историософских построений: Философия истории как теория всемирной истории телеологическая конструкция представляет трансцендентную точку зрения на историческую реальность, а детерминизм имманентную. Двойственность телеологического и детерминистского способов конструирования целостности исторического процесса находит отражение в характерной для новоевропейской философии дилемме идеализма и натурализма материализма.

Телеологические версии философии истории ориентированы на выявление цели и смысла всемирной истории и представляют собой не что иное, как описание и систематизацию исторических событий в свете идеи конца истории. Классическими примерами такого рода являются христианская и гегелевская теории всемирной истории.

Философия истории материалистического детерминистского типа, напротив, ориентирована на выявление всемирно-исторических закономерностей и всеобщих причин исторических изменений. Наиболее ярко этот тип историософской рефлексии представлен в марксистском учении об общественно-экономических формациях. Кроче был одним из первых, кто показал структурное единство детерминистских и телеологических схем исторического процесса.

Оба подхода к осмыслению всемирной истории исходят из дуализма факта и 1 Там. Констатация факта, согласно Кроче, уже предполагает его осмысление и осмысленность то есть понимание его как продукта духа. Подлинное историописание не имеет ничего общего ни с поиском причин исторических событий, ни с поиском целей истории. С отрицанием идеи всеобщей истории как необоснованной претензии связан у Кроче и пересмотр характерной для немецкой классической философии трактовки соотношения философского теоретического и исторического типов знания.

Кроче постулирует единство философского и исторического познания: Философское и историческое познание, поскольку они соответствуют своей природе, имеют один и тот же предмет. История, полагает Кроче, должна стать актуальной современной историей, тогда как философия должна стать исторической философией. Философия истории теперь рассматривается не в качестве одной из философских дисциплин в общей системе философского знания как это было у Канта, Гегеля и неокантианцевно в качестве синонима философии как таковой, точнее, в качестве неотъемлемого аспекта философии духа.

Всякая подлинная философия, согласно Кроче, есть историческая философия, философия истории. Коллингвуд, комментируя эту мысль Кроче, писал: Кроче стремился преодолеть разрыв между эмпирическим историописанием и глобальными спекулятивными теориями исторического процесса, между историей и философией истории. Рассматривая спекулятивную ис- 1 Там. Сборник научных статей, посвященных памяти профессора В. Тольятти, Россия К году церковно-приходские школы являлись важнейшим элементом системы начального образования в Российской империи.

Формирование системы церковно-приходских школ, отделенных от управления со стороны земств и министерства народного просвещения, было инициативой обер-прокурора К.

В этой самостоятельности он видел залог воспитания крестьянских детей в правильном направлении верности царю и Церкви проводниками которого являлись бы приходские священники. Само духовенство неоднозначно восприняло требования взяться за создание школы в своем приходе.

С одной стороны, обучение крестьянских детей являлось для него традиционным видом деятельности. С другой, закон лишь требовал от священников активного участия, при этом крайне мало поощряя. Тем не менее, благодаря как административному давлению, так и собственному желанию, значительная часть духовенства 13 15 включилась в создание церковных школ. Это привело к быстрому росту их численности с 4 тысяч в году до 29 тысяч в году с тыс.

Но он происходит главным образом за счет внутренних ресурсов Церкви и местного населения, при минимальной финансовой помощи государства. Только с конца х годов государство начинает финансировать церковные школы в значительном объеме, что отчасти связано с благожелательным отношением к ним со стороны министра финансов С. С года объем средств, поступающих из казны, превысил местные источники содержания системы школ, подведомственных Синоду. Это приводит к дальнейшей активизации роста церковных школ, которые в году достигают исторического максимума 44 тысячи школ с 1,8 миллионом учеников.

В это предреволюционный период Синод и Министерство народного просвещения почти на равных контролируют сферу начального образования, но неохваченными обучением остаются более половины детей школьного возраста, что не позволяет говорить о жесткой конкуренции. Но дальнейший динамичный рост церковных школ встречает существенные препятствия. Первое в некотором смысле исчерпание образовательных возможностей церкви.

Создателем и заведующим церковноприходской школы являлся приходской священник. В начале ХХ века количество школ и священников почти сравнялось. Конечно, это не было точным совпадением цифр и обязанностей: Вторым препятствием стал вопрос о финансировании церковных школ.

Пока этот вопрос решался правительством, церковные школы в начале ХХ века получали щедрые субсидии от государства, которые на некоторое время даже превысили поступающие в учебное ведомство на начальные училища. После года распределение средств бюджета оказывается в ведении 14 16 Государственной думы, и вопрос о финансировании церковных школ приобретает острое политическое звучание. Если тема необходимости дальнейшего развития начального образования приводила к консенсусу все думские партии и фракции, то в теме существования и развития церковных школ нашли отражение такие базовые для партийных программ вопросы как положение церкви в государстве, секуляризация образования, ведомственная разобщенность управления учебными заведениями, воспитательный характер школы и.

Фракция октябристов, самая значительная в Думе третьего созыва, видела в объединении начальных школ под контролем министерства народного просвещения единственный вариант правильного развития системы образования, при этом отрицалась особенность церковных школ: Октябристы соглашались на выделение средств из казны для содержания учителей церковных школ, но только до решения вопроса об объединении всех начальных школ в учебном ведомстве.

Только правые партии безоговорочно поддерживали церковные школы, одобряя их самостоятельное существование и необходимость обширной помощи. Позиция октябристов, как доминирующего центра Думы третьего созыва, предопределила решение вопроса. На первом этапе правоцентристское большинство соглашалось на финансирование церковных школ, правда, в гораздо меньшем объеме, чем на начальные школы учебного ведомства.

Финансировать церковные школы как в первое десятилетие после года, посредством добровольных сборов с крестьян-прихожан становилось все сложнее: При этом для большинства крестьян церковно-приходская школа или не являлась чем-то уникальным, или ее особость не стоила тех затрат и отчислений которые должны были делать родители учеников.

Действительно, с начала ХХ века в земских и церковно-приходских школах совпадали предметы и учебные 15 17 программы к ним, уровень образования и стаж учителей церковных школ повышался; выравнивалось качество зданий и обеспеченность учебниками. Принципиально различным было лишь то, что священник являлся заведующим церковной школы, что должно было усиливать церковность, проявлявшееся, в том числе через участие детей в богослужении.

Согласно отчетам, это вызывало чувства умиления у прихожан, но не все готовы были платить за эти чувства. А платить было необходимо. Государство выделяло деньги только школам с собственным помещением, лишь на определенный минимум жалования учителя, имевшее соответствующее образование, который составлял рублей в год на один комплект учащихся пятьдесят человек.

В начале ХХ века Синоду на церковно-приходские школы выделялось в три раза меньше средств, и такое увеличение становилось стимулом к скорейшей трансформации этих учебных заведений. За очень короткий период большинство элементарных училищ школ грамоты, достигают поставленных требований, преобразуются в церковно-приходские, и получают финансирование.

Но часть школ не успели или не могли по объективным причинам например, малокомплектности, то есть отсутствия положенного числа учеников пройти такую модернизацию, и их содержание оставалось на плечах местного населения. Кроме того, данная сумма была неким гарантированным от государства минимумом, а далее каждое ведомство дополняло его из своих источников.

У школ, подведомственных Синоду этот источник оказывался наименьшим и нестабильным, а значит жалование учителей церковно-приходских школ оставалось самым небольшим, по сравнению с учителями других начальных школ. Из таких школ, всех ведомств, при значительном финансировании от государства складывалась так называемая школьная сеть, которая предположительно к году, должна была охватить всех детей школьного возраста и тем самым способствовать введению всеобщего обучения в стране.

На момент года в сеть были включены учебных заведений с 7 миллионами человек учащихся, из которых 2,1 миллион посещали церковно-приходскую школу. То есть школы, подведомственные Синоду к началу Первой мировой войны, составляли треть от складывающейся системы начального образования.

На начало года нет точных данных о количестве церковных школ, но председатель Училищного совета протоиерей П. И Соколов говорил о 35 тысячах школ исключая оккупированные епархии. Февральская революция, приведшая к свержению монархии, не могла не изменить отношение государства к церковным школам.

Представители пришедших к власти политических партий негативно относились к самостоятельному существованию церковных школ. В то же время новое пра- 16 18 вительство стремилось подчеркнуть, что приветствует демократические преобразования в жизни Церкви.

Окружение Сталина (fb2)

Более того, оно само стремилось по д- толкнуть к таким преобразованиям. Из этого следовало, что Училищному совету необходимо срочно подготовить проект реформы для реорганизации церковных школ в духе самоуправления.

Однако обер-прокурор заверил членов Совета, что передача церковноприходских школ в ведение министерства народного просвещения, не состоится. Проект такой передачи школ под контроль прихода, в общем с о- ответствовал церковным настроениям, и готовился еще до революции.

На заседании он был принят без возражений. Проблема заключалась в том, что прихода, как оформленной организации, еще не существовало. Кроме того, усиление церковных институтов и укрепление авторитета Церкви не входило в планы новой власти. Эти планы хотя и не были осуществлены, но они не могли не произвести впечатления на учительский персонал.

Жалование учителей церковно-приходских школ оставалось на прежнем уровне рублей в год, то есть в четыре раза меньше. Существовать на эти средства, учитывая возрастающую инфляцию, становилось с каждым месяцем все сложнее, поэтому требования уравнять жалование с учителями других начальных училищ становились все сильнее.

Передача церковно-приходских школ в руки министерства народного просвещения виделась многим как единственный вариант решения проблемы.

И часть учителей церковно-приходских школ для улучшения своего материального положения стала добиваться перевода церковных школ в Министерство народного просвещения, подтверждением чему стали прошедшие в ряде регионов учительские и церковно-учительские съезды. Эти решение не было единодушным, но они позволили Временному правительству взяться за изъятие церковные школы из ведения Церкви.

Преобразование самого прихода, о чем говорило 17 19 руководство церковными школами, находилось еще на стадии разработки. Но Синоду необходимо было как можно скорее показать преобразования церковных школ в демократическом духе, чтобы ослабить голоса критики в их адрес. Введя выборное начало в управление школами, и передав их в заведование приходов, Синод тем самым надеялся заглушить голоса недовольства с мест. Введение таких преобразований, по мысли церковного руководства, должно было избавить от всех недостатков церковноприходских школ, вплоть до увеличения жалования учителям, на которое у Синода не было средств.

Временное правительство также начало подготовку законопроекта, который должен был определить дальнейшее существование начальных училищ, но в течение марта не провело в жизнь ни одного проекта по реорганизации школы.

Эта медлительность вызывала протест со стороны общественных организаций: Для реформирования народного образования министерство народного просвещения организует Государственный комитет по народному образованию, который по составу членов был радикальнее последнего. На первом собрании комитета 17 мая министр народного просвещения А. Предусматриваемые Синодом преобразования в управлении церковными школами не могли удовлетворить ни министерство народного просвещения Временного правительства, ни, тем более, Государственный комитет, для которого, главным было принципиальное решение об объединении школ всех ведомств.

Вскоре был разработан законопроект, который был подписан министром народного просвещения А. Мануйловым 20 июня года. Этим постановлением предписывалось передать учебные заведения всех ведомств, в том числе и церковно-приходские школы, включенные в школьную сеть и получавшие от казны пособия, в ведение министерства народного просвещения. Все кредиты, ранее поступавшие в сметы Синода, должны были быть перечислены в учебное ведомство.

Из ведения Синода этим указом изымались лучшие начальные учебные заведения; сохранялось лишь незначительное 18 20 количество церковно-приходских школ, ранее не включенные в сеть, и школы грамоты. Фактически этим указом сворачивалась активная деятельность Синода в этой сфере. Циркуляром от 19 августа Департамента народного просвещения по всеобщему обучению городским и уездным земским управам вместе с принятием церковных школ предлагалось изъять школьные здания и их имущества.

Ближайшее заведование всеми начальными училищами переходило в руки органов местного самоуправления. Но синодальное управление не спешило с передачей школ в руки земства, надеясь на изменение решения об их судьбе.

Была надежда, что Временное правительство прислушается к мнению Поместного Собора, который многими в тот момент воспринимался как своего рода прототип Учредительного собрания для Церкви.

Подготовка к нему шла полным ходом. Но прежде чем быть доложенным общему заседанию Поместного Собора этот доклад Синода был обсужден в XIV отделе Собора, посвященного церковным школам. Создание этого отдела, указывает на то большое значение, которое приобрели церковно-приходские школы для Церкви.

Собор постановил, что свое требование об отмене закона 20 июня Временному Правительству должна лично передать избранная на нем делегация. В состав делегации вошли архиепископ Тамбовский Кирилл Смирновпротоиерей А. Станиславский, выступавший в защиту церковных школ еще в третьей Государственной Думе, Н. Кузнецов, возглавлявший московский съезд церковных старост и мирян, и крестьянин П. Керенский согласился принять их 11 октября в Зимнем Дворце.

Но до этого состоялась встреча с министром Исповеданий А. Карташовым, который постарался объяснить точку зрения правительства. Чтобы не было так изнуряюще возвышенно, спешу заодно сообщить, что благодаря Вам во мне прочно засела теперь куча ерунды: Вы же любите повторять: Всякому лестно почувствовать себя интеллигентом столь необременительным способом.

Это скорее сейчас для меня корень жизни, женьшень моего сердца, который я трепетно откапываю и окапываю, чтобы не повредить.

Течёт моя Волга…

И уж во всяком случае все это сейчас для меня куда существеннее, чем, например о, кощунственное признание, Вы бы мне его никогда не простили! Кажется, ее зовут Машка. В мой личностный спин это входит в качестве фундаментальной константы. Машке нужно обязательно ходить в школу, но можно прожить и без этого, а вот я, к примеру, не знаю, почему Больцман покончил с собой в возрасте шестидесяти двух лет, что за дурацкий возраст для самоубийства!

Да второе начало термодинамики, распространенное им на вероятностное состояние систем и объявшее таким образом всё нет, про энтропию я сейчас не буду, этак мне вовек не остановитьсядолжно было обессмертить его у всех на глазах, самое ненасытное честолюбие — утолить, самый несносный характер — примирить с собою. И никто его не остановил. Почему же мы, черт возьми, не умеем — никого вовремя остановить? Вроде бы это и не обязательно понять, но жить, не поняв, невозможно. Вы не знаете обстоятельств гибели Больцмана?

Ощущая Вас как узколобого гения, подозреваю, что —. Но тогда, может, Вы объясните мне, почему Гаусс, например, с собой не покончил? И даже никогда и не собирался. А ведь на совести у него был молодой Бояи, а ведь в душе у него была геометрия Лобачевского и, подозреваю, даже четырехмерное пространство Минковского, и все это он в себе таскал.

Гаусс был так мудр и так осторожен, что именно ему, по-моему, должно было в один прекрасный день все это в конце концов окончательно и бесповоротно опостылеть. Ведь мудрость и осторожность, вкупе возведенные в такую степень, должны, мне кажется, изнашивать душу быстрее буйства и явных пороков. Или как Вы полагаете, досточтимый сэр?. Ух, как она мне надоела, ей — что угодно, только бы — не дело!

Чего у Марьяны потащишь? Если бы крыса, слышно бы было, шуршала бы, шуркала. У меня на печке домашние пельмени стояли, забыла кастрюлю закрыть. Утром ногу в тапок спустила, а там — мягонько. А в тапке-то — пельмени. Крыса у ней жила, крыса. Она и сейчас за стенкой бухтит, под обоями скряб да скряб. Я в ужин творогу, конечно, поела, картошки — не до пупка, чуток. Может, слегка чересчур поела, заснула — он и навалился, на грудь, черна сила, нечем в груди дышать, я шарю рукою — шерсть.

Заснул на диване и спит. Я едва-едва сама его сбросила. Утром говорю — Петя, ты разве не слышал, как я тебе кричала? Меня домовой чуть не задушил! А он говорит — ты не кричала. Это мне, значит, казалось, что я громко кричу, а из меня только шепот вышел. Два раз он ко мне приходил. Я уж и молилась на ночь, и углы крестила, и к маме на могилку сходила.

Уж и свет боялась тушить. Два раз он приходил, а больше не пришел почему-то. Как будто Богом и людьми забыты и церковь, и могилы, и дома, прижавшиеся кое-как вдоль речки. Безлюдная недвижна тишина, а в ней — как будто притаилось нечто и ждет своей минуты.

Бредет корова, будто бы сама себя доившая. Стыдно себя так плохо знать… Резко ударил прожектор на носу судна. Прожектор, пять киловатт идиотская привычка к цифрам, это-то зачем? В рыбьей крови сайры неутолимо дрожит художественная жилка, то ли Гоген, то ли Матисс, перед ярким сайра бессильна. В блеске прожектора она кипит и неистовствует, выпрыгивает из воды, голубоватая, словно с белыми крыльями.

И тут сайра больше похожа на птиц, невозможно представить ее себе — в банке, кощунственно, как котлеты из орла. Меж тем, пока сайра табунится у левого борта, завлекаемая прожектором, где горят уже ей на радость восемь сильных люстр — голубовато и мертвенно, как предчувствие несчастья, с правого борта — в слабом шуршании лебедки — воровски, беззвучно, по-черному в черноту моря скользит, спускаясь все неотвратимей и глубже на сорок пять метров вглубь, если уж без этого не можешь, это раньше так было, сейчас, может, сайру давно уж подманивают свистом или она сама валит валом, к примеру, на полотно Ильи Глазунова, натянутое вдоль бортабудущая сайровая погибель — ловушка.

Вот уже все готово. Резко свистит наводящий, люстры по левому борту гаснут, в дотошной предрешенности — от кормы к носу, вдоль правого борта загораются, сайра, взбивая море, сомнамбулически перетекает к свету, огибая нос сейнера, вся она теперь бьется справа, голубовато и призрачно, уже над ловушкой.

Вдруг обрушивается мгновенная темнота, как черный мешок на голову. И внезапно — режущий красный свет, удар красным светом по голове. В красном сайра шалеет, неистовы ее броски вверх, безумны ее удары плашмя об воду, извив ее тела — экстаз, бушующее ее токованье в красном зареве — оргия. Что сайре этот свет? Что она себе думает рыбьими своими мозгами? Что ей за праздник в разрушительно-красном этом блистанье?

Почему она наскакивает друг на друга, будто бьется за это место под красным солнцем, и ни одна, даже самая умная, не свернет в спасительный мрак, который вокруг и везде? Нет, она вся торчит тут, как раз над ловушкой. А ведь ловушка давно уже ползет вверх, я слышу предательский шурш лебедки… Стоп, говорю я. Есть что-то разрушительное для человеческой психики в столь дотошно детализированном описании безвинной ловли рыбы, что есть — простой производственный процесс, сама же потом из банки ем.

Но что-то вдруг в этом описании возникает будто безнравственное, словно призываю лопать одну крапиву. Но ведь и с точки зрения крапивы можно взглянуть, как теперь уже доказано — и крапиве больно. А может, как раз возникает — нравственное? Возможно, исконный наш антропоморфизм, повинуясь которому крокодила и волка мы невольно измеряем своею же мерою, заложен в нас как предостережение, чтобы не зарывались своею силой, хоть сознанием — вроде бы — и наделенной.

Ибо, как справедливо сказал поэт по совершенно другому, правда, поводу: И зло это возбуждающе заразительно и как-то безудержно переливается в торжество удачи, уже бесконтрольное, даже если сидишь под ветлою над тихой речкой и только дергаешь плотву на крючок. Дети, как всегда, правы, когда потом с ревом вытаскивают этот крючок и пускают плотву обратно в реку. Охоту я не сужу, настоящая охота — это другое, там выслеживают, там проходят десятки километров болот и чащей, там рискуют, а значит — игра на равных.

Зацепившись сейчас за это в себе глупо — почему-то от сайры, вернее даже от собственного тщедушного сопереживания ее последним минутамя вдруг медлительным и тупым удивлением осознаю, что слишком много раз в жизни видела, как человек убивает кого-то.

Счастье ведь — не людей. Поразительно, что люди, прошедшие войну, могут потом думать о чем-то другом, суетиться вокруг мелкого, Василь Быков, наоборот, норма. Но будто я ничего другого не видела.

Будто я только это и видела. Кричит до сих пор зайчонок, которого семнадцать лет назад неловко подстрелили в Кара-Кумах возле колодца Газаплы прямо с вездехода. Была ночь, я зайчонка не видела, слабо светился только огромный белый саксаул. А до сих пор — пусть даже вижу саксаул где-нибудь на слайде — я слышу крик зайчонка. Слышу обожженное, словно бы с хрустким присвистом трескающейся от жара иссохшейся кожи, дыхание морских котиков на острове Тюлений, гонимых загонщиками по узкому, такому солнечно-светлому песку берега на забойщиков, их тяжелую отдышливо-задыхающуюся перевалку не то бега, не то ползка на отказывающих уже ластах.

И глуховатый какой-то, как сквозь ватное одеяло, шмяк дубинки забойщика — котику в лоб. Этому тоже ведь уже более десяти лет. И еще я почему-то очень помню голову щитомордника. Вполне отделенная от туловища, она все никак не закрывала холодные и злые глаза, все выбрасывала и выбрасывала далеко вперед длинный узкий язык и даже как будто скалилась. А змеиное тело долго еще выгибалось красиво и мощно, даже делало словно бы сознательные броски, мы шарахались. Этот щитомордник привадился отдыхать в спальнике аспирантки Нели, другого выхода не было — как его убрать, спальник был на собачьем меху, ярко-алый, небось единственный в то лето на весь Тянь-Шань, мы в нем спали по очереди, чтоб красота принадлежала одинаково всему коллективу, и, возможно, тот щитомордник, как и сайра, просто не лишен был художественного чувства, именно алость его и привлекала, но мы не смогли объяснить ему идею очереди, что его в конце концов и погубило.

Это все я, по крайней мере, видала. А вот уже эффект чистого слова, эмоциональная энергия слова, называй — как хочешь. В тетрадке Умида Аджимоллаева у меня осталась его тетрадка, где он записывал для себя, даже не дневник — личные иероглифы, я про Умида сейчас не буду есть запись: Чем она меня держит? Вокруг этой записи я кручусь уже двадцать шестой год, иногда она неделями сидит у меня в голове, как штырь в гипсовом болване, вроде — она меня держит.

Разве у меня нет об чем важнее подумать? Иногда я вдруг ловлю себя на мысли, что — мысленно — пропустила душой день гибели Умида. Даже такое уже бывает. Как говорит мой дружок-художник: Но вдруг спохватываюсь, что неделю назад был день рождения Умида и я не вспомнила. А вот насчет этой фразы я давно поняла — мне не отделаться от нее.

Высоцкий (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

Это самая загадочная для меня запись, потому что я вовек не узнаю, что за ней для него стояло. Ведь я на самом деле Умида не забываю, это просто ушло куда-то вглубь, как военный осколок. Того, кого потерял, даже если — когда терял, не знал — кого для себя теряешь, забыть невозможно. В этом сила ушедших — их не забудешь. Но что же мне эта фраза? Что за ней было? Какая сила в ней меня держит?

Как я ни копайся в такой короткой, и все короче для меня — с возрастом, жизни Умида, этого мне не узнать. Да и в чем копаться? У меня осталось так мало: Среди прочих тайн, которые Умид унес с собой и о которых не осталось даже намека, он унес с собой и эту, крохотную, на которую успел намекнуть.

Тайны эти, конечно, несопоставимы — что в нем вообще было, как я, может, только уже и помню, что в нем было дано в возможностях и потенции, что ни мне, ни ему самому было тогда неведомо, и эта, такая — вроде бы — мизерная: Но я уцепилась за нее на всю жизнь, и как же она разрослась во мне за эти годы.

А поскольку во мне начисто нет смирения, я никогда не смогу примириться с тем, что даже этого мне так и не узнать — как эта ящерица умирала и чем потрясла тогда Умида, который вырос ведь в Ташкенте и ящериц — небось — успел повидать. Что он почувствовал, почему записал это особо? Вдруг узнал для себя? То же — что я понимаю теперь? Значит — он понял это так рано? Что есть только жизнь и только смерть, а больше нет — ничего? И что именно поэтому жизнь прекрасна, и если наполнить ее, так осмысленно наполнить, как я теперь знаю а он знал тогда?

Гм, насчет радиуса — похоже на плагиат, ибо каждому интеллигентному человеку знакомы наверняка слова Гильберта: А иногда мне вдруг кажется, что у этой ящерицы была какая-то особая, то ли геройски-блистательная нет, тогда было бы: По-моему, я и Кара-Кумы-то пересекала направо и налево, чтобы этой тайне найти для себя хоть какую-то удовлетворившую бы меня разгадку.

По крайней мере, эта фраза Умида была для меня толчком, чтобы попасть в пустыню впервые. Позже выяснилось, что мне там легко и спокойно, что это — мое, сама — небось — была когда-то ящерицей, сидеть где-нибудь на потрескавшемся и чистом такыре, дышать настоявшимся полынным духом и вечно и ненасытно глядеть остановившимися глазами, как неутомимые томзоки ловкими задними лапами гоняют верблюжий шарик.

Это уже почти вечно-египетское, вроде сфинкса, недаром томзок — скарабей. Или стоять где-нибудь на янтарном бархане и бесстрашно следить, как со всех сторон бегут на тебя, как на законную дичь, неутомимо карабкаются по крутому песчаному слому, срываются и снова штурмуют бархан красные пустынные клещи на высоких ногах.

Я где-то читала, что они бегут прямиком на биотоки мозга и сбить их с пути может только бронированный шлем со щитком на весь лоб. Ящериц я видала всяких. Они стояли на ветках кандыма и спасались тем от жары, а может, им, как и мне, нравится запах цветущего кандыма, один из самых насладительных запахов моей жизни.

Они мелькали, как бабочки, едва успеваешь засечь их тень. Они мгновенно растворялись в песке, вибрируя всем телом, как перфоратор, но беззвучно. Ни от кого в жизни я, пожалуй, не удирала в такой панике, как от ушастой круглоголовки, о которой тогда ничего не знала.

Я, главное, просто сидела на бархане. А она сама подошла, такая маленькая, и задорно загнутый вверх полосатый хвостик. У нее было узкое доброжелательно-индифферентное лицо, и она глядела так кротко. Я — по наивности — протянула к ней руку.

Такой стремительной метаморфозы я не видала сроду. Я потянулась к милому созданию, а передо мной уже была фурия. Она стала, во-первых, ровно вдвое выше, у нее оказалась мощная грудь, и она пошла прямо на меня этой грудью, широко и крепко расставив лапы, полосатый хвост угрожающе вздрагивал, загибаясь к спине, а узенькое лицо — вдруг, у меня на глазах — превратилось в огромную морду, и эта морда — тут же, у меня на глазах — начала багроветь, потом лиловеть, потом фиолетоветь, потом — не помню еще чего, но этой феерии красок и ярости их не было конца.

Мне кажется, она преследовала. Во всяком случае, я бежала долго и долго не могла заставить себя оглянуться. Овцы возле колодца, когда я туда наконец добежала, разом подняли на меня глаза и все сразу прекратили пить, а умная старая коза, которая была у них предводитель, даже понюхала меня, и ее аж перекосило.

От меня пахло страхом. Но я так ни разу и не видала, как умирает ящерица… Луна вдруг вылезла, как пес, большой и рыжий. Опять не вышло ни пшена. Уж две недели зря пролетели. Напыжась — нельзя писать. Ужель не знаю ремесла?

Коль точность дадена, так выбивай мишени. Душа — как ссадина в колене — нытьем своим стесняет лишь движенья. Я распоясаться желаю, как розовых скворцов грохочущая стая взрывает куст, что был и тих, и пуст. Желаю — прянуть ввысь. Гляди — не расшибись об потолок, он — невысок. Я подаю по средам, а нынче — вторник, вроде бы, с обеда. Недурно было бы такую еще послать телеграмму: Но в авторстве Он меня опять же не заподозрит. Ощутить, поймать и не пропустить. Дети получают свое эстетическое наслаждение, обычно смеются — именно от точно рассчитанной внезапности.

Взрослые от этого же частенько раздражаются, у них другое по плотности внутреннее время. Взрослые — бессознательно — жаждут как раз ожиданного, чтобы соотнести с собой, им ведь всего важнее — перенести на себя, чем прямее — тем им комфортнее, или слегка, самую чуточку, неожиданного, чтобы — так сказать — расшириться, не сильно при этом напрягаясь.

Взрослые внутренне отяжелели кг взрослого весит больше, чем кг ребенка, это всегда надо помнитьим трудно даются скачки. Каждое слово в детской книжке — удар цветным мячом в светлую и звонкую стенку. Мяч обязательно должен стукнуться об стенку несколько раз, иногда — много, детям — для проживания слова до обыденности и приживания слова к себе — обязательно нужны повторы.

Важно уловить миг, когда энергия восприятия максимально высока, мускулы души напряжены и разгорячены, а усталости еще нет, но она вот-вот может возникнуть. Тут-то и нужен поворот, эдакий поддых. От поворота на всем скаку — рывком меняется угол зрения, снимается подступившая было усталость и вспыхивает радость новизны, по крайней мере — у детей так, они еще не замусорены штампами.

  • Высоцкий (fb2)
  • Синие шинели (сборник) (fb2)
  • Российские актёры и актрисы

Во взрослую стену колотиться, видимо, следует медленнее по ритму, чтоб сразу не спугнуть, им нужно длительное вступление. Потом уже — резче, короче. Многократные повторы мяча-слова тяготят взрослых, ибо в повторе они видят лишь повторение и тут же подозревают, что их умственные способности автор недооценил.

Слишком хорошо знают точный вернее — точечный, максимально вероятностный смысл слова и мало чуствительны к полутонам, к теням, цвету, запаху, расширяющейся — в частности от повторов — глубине и игровой переливчатости, вообще — к полю слова.

Слово же всегда двуедино: Мячик во взрослой прозе лучше брать тугой и поменьше, желательно — однотонный, но выпукло очертанный цветом, например — черный. Многоцветье радуги часто воспринимают как радужный мыльный пузырь. А стенка, как правило, лучше если очень спокойных тонов, серо-голубых, светло-салатных, вроде — привычной кухни… Страшна, как выпь, кричащая в ночи, от собственного крика я проснулась.

Его боюсь сегодня увидать. Не бойся Он и не заметит. Крик ее в ночной глухоте то ли низкое, сотрясающее мир, тяжелое мычание, то ли буханье огромных легких в глухое ведро.

Выпь и не думает удирать, если подходишь. Она поставит клюв вверх, вся пружинно вытянется назад, в камыши, один клюв вверх торчит — камыш и камыш. Много лет спустя он узнал, что еще до встречи с Семеном Владимировичем она в юные годы дважды побывала замужем, что первый муж, летчик, погиб в самом начале войны, а второго, инженера, у которого она поселилась в той самой комнате в Большом Каретном, в сорок втором унес несчастный случай.

Мудрые люди знают, что самая глубокая доброта имеет своим источником страдание. Дозу такой доброты и получил Высоцкий в самом восприимчивом возрасте. А в сорок восьмом с тетей Женей и Лидой они были в Баку. Там уж он отличился перед местной детворой: Тетя Женя услышала, стала его спрашивать, что за россказни. Ехали в Москву в эшелоне почти неделю, и притом целый вагон имели в распоряжении. Тетя Женя отправилась как-то за кипятком, поезд тронулся, и она побежала по перрону, а он отчаянно закричал из окна: А потом ему в Москве объяснила: Он, как ему потом рассказали, отпарировал так: В общем, как говорится: После этого почувствовал себя своим и на новом месте.

Некоторое время приятели у него были и там и там, жил как бы на два дома. На Первой Мещанской мальчики и с девочками уже начинали дружить. Мужская дружба для него была важнее. Когда Вовчик Попов стал ухаживать за Зоей Федоровой та постарше их была года на дваВысоцкий взялся быть почтальоном: Смешно теперь вспомнить, но было.

А еще ходили всей компанией на Пятницкое кладбище, где могилы деда и бабки Серегиных, да и у каждого кто-то из родных похоронен. Но кладбище для них было и парком: Подружился с Володей Акимовым. Целые дни проводили на углу Цветного бульвара и Садовой-Самотечной.

Внимали рассказам инвалидов, сами начинали травить какие-то истории, смешивая услышанное с выдумкой. Почему-то врезался в память момент, когда они арбуз ели, целый арбуз на двоих. Потом все время вспоминали, когда это. Год был сорок девятый, а дату определили как девятнадцатое октября.

Пушкинский, лицейский миф прочно сидел в сознании. А случай со взрывом был в классе примерно седьмом. Это когда с Акимовым и другими ребятами поехали за Яхрому купаться.

Нашли ящик со снарядами для гаубицы. Уговорил друзей не развинчивать, но все-таки в костер пару штук положили и неподалеку спрятались. Довольны были до одурения. А когда через неделю туда приехали, столкнулись с военным патрулем: Да, в игру со смертью мы с детства включаемся… То же и с похоронами Сталина. А они уже на второй и третий день пробирались сквозь оцепления, через проходные дворы.

Дважды попрощались с гением всех времен, но, конечно, не рыдали. Что испытывал он тогда на самом деле, теперь не понять. И стишки ведь еще сочинил. У мамы наверняка хранятся. Надо бы посмотреть да и уничтожить, а то чего доброго опубликуют посмертно.

Опоясана трауром лент, Глубока ее скорбь о вожде, Сердце болью сжимает тоска. И по форме, и по содержанию. И не запретить никому этого делать… Так что, ребята, лучше еще поживем!

Никакой комсомольской пошлости не было в их разговорах, карьеристских мечтаний. Политика была как бы сбоку, параллельно от основного течения жизни. А общими идеалами были романтика и артистизм. Ну и возрастной авантюризм, естественно. Собирались у Акимова, в его огромной комнате.

Какой-то устав сочиняли, записывали даты своих встреч. Питались кабачковой икрой, луком с черным хлебом. Кого они там только не перевидели и не переслушали! Сколько способов бесплатного прохода было ими изобретено! Это у него он тогда встретился с актером Сабининым, а тот сосватал Высоцкого в театральный кружок Владимира Николаевича Богомолова.

Туда, на Горького, 46, он приходил, испытывая такой трепет, какого уже не вызывала потом профессиональная работа. Оно никогда не вернется, но след оставляет на всю жизнь.

Утевский водился с Левой Кочаряном, который впервые появился на Большом Каретном году примерно в пятьдесят первом: А потом, в пятьдесят восьмом, он поселился в этом подъезде, женившись на Инне Крижевской. Постепенно школьная компания влилась в кочаряновскую, более взрослую, ироничную, раскованную. Здесь потом его поддержали в стремлении стать артистом, здесь поняли и приняли его ранние песни.

Было это в начале ноября пятьдесят четвертого. Не нашел он тогда ничего лучшего, чем прочесть со сцены какую-то народную пародию на басню Крылова. Ему самому этот опус про муху, медведя и охотника казался ужасно смешным, а вышел в итоге скандал, и влепили артисту тройку по поведению за четверть. Юмор вообще вещь опасная, многие могут принять его на свой счет, а власть имущие всегда боятся скрытого политического подтекста. Не внял он тогда предупреждению, так и продолжал с шуткой по жизни шагать.

В итоге выше тройки по поведению не имел .